С того Сталин-то и грузин.

Очень жалел себя за то, что с ним было.

Там у них Аллилуева — тоже вроде него. На каторге над ней уголовники мудровали. Узнали, что она — дочь пономаря, и заставляли петь: «Аллилуйя».

Сталин мученный, она мученная — сошлись. Пока раздеваются — молчат. А сплетутся — и как прорвёт их. Он: «И встали, и встали...» Она: «Аллилуйя...»

Кончат — и спорить, кто из них несчастнее. Спорили, спорили — она и застрелись: доказать ему. А он:

— Доказала, что я — несчастнее!

Кто себя убивает — несчастный человек, но ещё-де несчастнее — из-за кого другие гибнут.

А то нет? Это ль счастье — стрелка поднимается, только если рядом дивизия гаркнет: «И встали!»

Привезут ему на дачу честных девок, а дивизия уж выстроилась. Гаркнет — он одной сломает плетень, уваляет её. Гаркнет ещё дивизия — второй девке незабудку насквозь, порезвей его подбрось. Вот те подвиги! Куда — Магнитке... Вот за что «Героя Труда» давать.

Да... а дивизию-то после — под расстрел. Чтоб не было болтовни. Но всё-таки кто-никто брякнет: он и этих — паф! — генералов-то. То-то и Сталин!

Так вошло ему в характер: чего доброго ни сделает, тут же — расстрелы. Вроде как покойной Аллилуевой доказывает: «Вишь, насколь я несчастнее?!»

Мучается несчастьем-то, вино попивает — и понизил цены. Ничего, мол, я это перекрою: выселю народу побольше, пересажаю, расстреляю.

А народ рад: цены снизились! Чудо из чуд! Это кому снилось? И ни теперь, и никогда не приснится.

Сталин смотрит, какой радости понаделал. Сколь ни придумает посадить, расстрелять — всё мало, чтоб такую радость перекрыть. Ходит-страдает, трубку сосёт. Иссосал этих трубок! Ну, мол, пусть меня паралик долбанёт, если не придумаю.

Думал-думал, не придумал. Его и долбанул паралик.